September 29th, 2014

84%: что-то тут не так...

Соглашаясь с мифом о всенародном единстве, мы соглашаемся с псевдопатриотами, с какого-то перепугу присвоившими себе право говорить от имени страны и от имени народа. Мы соглашаемся с тем, что грязная игра с общественным мнением, затеянная властью, — не просто успешна (это как раз трудно оспорить), но и имеет право быть.
Эта цифра из опросов общественного мнения стала символом нынешнего плачевного состояния российского общества. 84% поддерживают власть. Рады отжатому Крыму. Ненавидят Украину и Европу. Не боятся санкций. Приветствуют травлю инакомыслящих. Готовы на все ради «русского мира». Опросы повторяются, цифра немного колеблется, но вывод тот же: подавляющее большинство населения все происходящее безумие поддерживает. Против — явное меньшинство.
Есть с чего впасть в уныние, не так ли? Впору вспомнить старый сюжет про город, в котором не нашлось и десятка праведников, и он был разрушен, и был у приличного человека в этой ситуации только один рецепт: уходить, не оборачиваясь. Пусть с ними разбирается Высший суд, жернова истории или невидимая рука рынка, сами виноваты, раз соучаствуют в преступлениях. И хватит причитать про обманутый и обиженный народ. Сволочь он, а не народ. Такая точка зрения, например, представлена в сравнительно сдержанной форме Матвеем Ганопольским, в не очень сдержанной — Виктором Ерофеевым и во множестве откровенно истеричных постов в блогах.
Вынесем сейчас за скобки, а точнее, в другую статью, мысли про отношение российской либеральной интеллигенции к российскому же народу, там много непростого и многослойного, и об этом стоит поговорить отдельно. Но для начала, мне кажется, стоит включить полагающуюся интеллигенции критичность и посмотреть, собственно, на цифру — 84%. Что и кто за ней стоит? Действительно ли все так запущено?
Collapse )

"Всесторонне развитая личность": через потребление к правам человека

В воскресенье, 28 сентября, в книжном магазине «Фаланстер» состоялась дискуссия «Изобретение личности в СССР», посвященная книге социолога Александра Бикбова «Грамматика порядка». Бикбов предложил новый подход к изучению социальных процессов, протекавших в советском обществе, при котором трансформации практик и институтов рассматриваются через анализ понятий, ключевых для публичного дискурса.

Первым выступил Александр Бикбов, коротко рассказавший о замысле и методе книги «Грамматика порядка».

Понятие всесторонне развитой личности было ключевым для позднесоветской эпохи. Мы движемся в другую сторону, и если проводить параллели, основанные на структуре и логике понятий, то сегодня целью политических преобразований является отнюдь не личность. Напротив, все чаще мы видим возврат к понятиям, обозначающим анонимные массы — прежде всего, народ, которому не приписывается никаких дальнейших квалифицирующих свойств. Это означает, что мы в некотором смысле перескакиваем через ту символическую революцию, которая произошла в конце 1950-х годов и продолжалась в шестидесятых, и оказываемся в обществе, где артикулированная политическая задача заключается отнюдь не в том, чтобы создать приемлемые условия для становления всесторонне развитой гармонической личности — речь идет о создании других структур.
Что не менее важно, в конце девяностых годов происходит целый ряд сдвигов в понятийной структуре политического порядка, которые не относятся к текущим вопросам определения границ, управления населением и так далее, которые свидетельствуют о возвратах, более далеких, более глубоко расположенных в маятниковой структуре ритма социальной жизни российского общества, чем в шестидесятые годы.
Одна из глав моей книги посвящена анализу понятия «научно-технический прогресс», также очень важного для позднесоветского периода. Оно тесно связано со «всесторонне развитой личностью» в целом ряде программных партийных документов, публикациях и монографиях, посвященных современному (на тот момент) советскому обществу. В исторической публицистике понятие научно-технического прогресса рассматривается в связи с возможностью для личности развиваться во всей многосторонности ее физических, интеллектуальных и моральных черт. То, что происходит в девяностых в сфере управления наукой, во многом возвращает научную политику к доктрине полезной, практически применимой науки, которая не служит целям народного хозяйства, но позволяет добиваться коммерческих результатов. Мы снова видим некоторый перескок: это не возврат в шестидесятые с точки зрения той структуры, на которой основана научная политика, мы видим возврат к более ранним моделям, скорее конца двадцатых — начала тридцатых годов, когда науке предписывалась продуктивность по принципу практической пользы. Элемент личности, которая должна развиваться гармонически и всесторонне, в такой модели просто отсутствует.

Так что же происходит в шестидесятые годы, и о чем мы собираемся поговорить? Революция, тихая, необъявленная, изменившая проект социализма заключается в следующем: в определение того, чем может быть социализм и советский человек, вводится несколько по видимости второстепенных параметров. Первый параметр — это досуг. В предыдущие периоды «советское» определялось через труд — ударный труд, отважный труд, труд во благо общество. Модель действующего в советском обществе индивида во многом была аскетической, но в конце пятидесятых и в шестидесятых годах в целый ряд контекстов — в публичные выступления, партийные программы, статистические исследования, публикации в рамках таких новых на тот момент дисциплин, как социология и психология личности, активно проникает тезис о том, что советский индивид обладает досугом, у советского индивида есть свободное время, и именно оно, а не только труд на благо советского общества и построение коммунизма, является той сферой, в которой реализуется всесторонность и гармоничность личности.
Разрешенное потребление
Второй параметр тоже активно представлен во всем корпусе публичной речи, но снова не сопровождается отчетливым разрывом с некой догматикой, с некими истинами предшествующего периода. Речь идет о потреблении: если в текстах предшествующего периода, будь то партийные, экономические или правовые, господствует представление о том, что советская экономика работает прежде всего на удовлетворение базовых потребностей, на цель выведения бедноты на зажиточный уровень, то в конце пятидесятых годов мы обнаруживаем появление, прежде всего в партийной риторике, некоторых формул и устойчивых контекстов, которые раньше в ней не встречались. Эти контексты отсылают к тому, что личность обладает культурой вкуса, культурой потребления, широтой потребностей и возможностей выбора, которые во многом делают ее некой точкой потребительской автономии. До этого момента субъектом потребления выступал прежде всего народ или массы, а в конце пятидесятых мы видим, что субъектом такого потребления становится личность. Указанные контексты являются основополагающими и совершенно нетривиальными для определения проекта советского социализма, и вслед за ними этот понятийный поток словно бы втягивает в себя понятия, которые прежде были абсолютно табуированными в советском официальном лексиконе. Например, в 1960–70-е годы среди понятий политического словаря, которые тесно увязываются с всесторонне и гармонически развитой личностью, появляется понятие прав человека. Уже в двадцатые годы права человека были полностью табуированы как фантазм буржуазного разума, они связывались исключительно с ложным сознанием, с идеологией капиталистического общества и никак не ассоциировались с жизнью общества, вступившего на путь коммунистического строительства.
Вслед за досугом, за потреблением и всесторонностью той личности, которая находит себя в этих новых обстоятельствах, появляются права человека (конечно же, подлинно социалистические, в отличие от извращенных буржуазных), появляются возможности, а не просто потребности, в самых разных сферах, появляются склонности, которые уже не сводятся к некоторым слепкам или проекциям коллективных состояний советского общества. Напротив, они локализуются вокруг личностной автономии и субъектности, и должны быть каким-то образом агрегированы и учтены в дальнейшем планировании жизни советского общества.
Этот масштабный контекст разворачивается и принимает форму в самых различных проявлениях публичного порядка, составляющих тот пласт, который может быть предметом анализа исторической семантики или исторической социологии понятий.
«Спортлото» как легализация нетрудовых доходов
Историческая социология не может быть социологией в собственном смысле слова, если она останавливается только на анализе смысловых структур. Для меня представляется наиболее важным соотнесение происходящих смысловых сдвигов, соотнесение структуры текстов, в которых мы наблюдаем развертывание этой символической революции, с определенными элементами социальной реальности, в частности, с институтами.

Приведу один пример, иллюстрирующий то, каким образом триумфальное шествие понятия личности соотносится с непонятийными структурами в жизни советского общества. Один из принципов, который повсеместно утверждался и никогда не опровергался во время существования советского общества — это принцип вознаграждения по труду. Нетрудовые доходы подвергались жесткому официальному остракизму в самых разных формах. Довольно неожиданно, что нетрудовые доходы легализуются в очень частной, необычной форме уже в 1970-м году: речь идет о лотерее «Спортлото». Что за принцип стоит за этим институтом? Это чистая случайность, которая привязана к личности, к индивиду, который не потратил ни грамма своего трудового пота, чтобы заработать или потерять какую-то сумму денег. Лотерея «Спортлото» была необъявленной легализацией самого принципа нетрудовых доходов, которая невозможна в том случае, если отсутствует понятие личности, спонтанной, индивидуально ориентированной, обладающей собственными вкусами и предпочтениями, отчасти противопоставленная большому трудовому народу. Понятия должны соотноситься с институтами для того, чтобы мы могли быть уверены, что правильно понимаем их смысл.


Полностью: Русская планета

От Минрегиона к новой культурной политике?

Мне кажется, не стоит так критично относиться к ликвидации Минрегиона России как органа, отвечавшего за национальную/этническую политику. Почему-то сразу многие обрушились с критикой на Минкульт, которому, собственно, передаются полномочия по данному вопросу. Возможно, Москва решила придать понятию "культурная политика" тот смысл, который оно имеет во многих государствах. Под культурной политикой часто подразумевают и этническую, и религиозную политику государства. В России культурная политика традиционно рассматривается узко. Под ней подразумевают фестивали и прочие танцы. Возможно, пришло время меняться. Если это не так, то тоже не беда, ибо есть еще вторая сторона вопроса - Минрегион России должным образом все равно не мог проводить этническую политику по объективным причинам. Роль Минрегиона России в конечном счете сводилась к перепискам, никакой содержательной работы в этой сфере со штатом в 40 с небольшим человек невозможно проводить, ибо у нас огромная страна с большим этническим и религиозным разнообразием. При этом штат часто формировался далеко не из специалистов в этой области, а из людей с "государственной позицией", которая почему-то сводилась к тому, что этнические группы должны свыкнуться с тем, что они будут рано или поздно ассимилированы. В Департаменте практически никто не говорил на региональных языках, очень мало было людей, которые реально знали регионы, при том, что огромная часть работы была связана с иностранными государствами и международными структурами международными языками владело очень ограниченное число сотрудников. Зато были сотрудники, которые занимались в прямом смысле этого слова розыгрышами, весельями, или менявших больничный на очередной отпуск.

Текст: Рамазан Алпаут