Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

«Эстафета добра»: вспоминая прошлое

Жила-была девочка Раса. В советской Литве

Летом 83-го года с ней произошло несчастье: ее отец-тракторист работал в поле, и случайно косилкой ей отрезало ступни обеих ножек. Расе было 3 года. На дворе скоро ночь. В деревне нет телефона. Умереть — да и только. От потери крови и болевого шока.
Через 12 часов дочка тракториста из колхоза «Вадактай» лежала на холодном операционном столе в столице СССР.

Для Ту-134, по тревоге поднятому той пятничной ночью в Литве, «расчистили» воздушный коридор до самой Москвы. Диспетчеры знали — в пустом салоне летит маленький пассажир. Первое звено «эстафеты добра», как написали литовские газеты, а вслед за ними и все остальные. Ножки, обложенные мороженой рыбой, летят на соседнем сиденье. В иллюминаторах — московский рассвет, на взлётном поле — с включённым двигателем столичная «скорая». А в приёмном покое детской больницы молодой хирург Датиашвили — вызвали прямо из дома, с постели — ждёт срочный рейс из Литвы. «Она — не она» — навстречу каждой машине с красным крестом.

— Начальство не давало добро: никто не делал ещё таких операций, — вспоминает Датиашвили. — Пойдёт что не так — мне не жить. 12-й час с момента трагедии…
— Вынесли на носилках — крошечное тельце, сливающееся с простынёй. Кричу: ноги где? Ноги переморожены, на пол падает рыба…
Рамаз Датиашвили говорит:
— Оперировал на одном дыхании. Сшивал сосудик с сосудом, артерию с артерией, нервы, мышцы, сухожилия.
Через 4 часа после начала операции выдохлись его помощники, которых он еле нашёл в спящей Москве: медицинская сестра Лена Автонюк («у неё экзамены, сессия») и сослуживец доктор Бранд («он у вас сейчас человек известный»). Рамаз шил один: ещё сухожилие, ещё один нерв.
— Я как по натянутой проволоке шёл: стоит оглянуться — и упадёшь…

Через 9 часов, когда были наложены последние швы, маленькие пяточки в ладонях доктора потеплели… Пропасть была позади.

Вся страна искренне переживала за Расу. Ножки Расе пришивали в Москве, доктор, делавший операцию, был грузином. Никому и в голову не приходило думать о национальностях.

Источник: Давай сравним

Шередарь: государство помогает тем, что не мешает

«Шередарь, Шередарь, Шередарь» — восторженно щебетали всё лето прекрасные и уважаемые люди, к чьему мнению принято прислушиваться. Что-то явно французское: то ли философ из CafedeFlore, то ли напиток, то ли брат карамболя. Спросила Митю Алешковского:
— Что за слово — Шередарь?
— Это река.
— И что там?
— О! А! Ты не представляешь! В это невозможно поверить! Чудо! Загадка! А! У! — и тут у него звонит телефон, он подскакивает четыре раза и стремительно убегает на лекцию по филантропии.
Потом Алешковский написал в Фейсбуке, что в субботу утром едет туда, и ему нужен журналист для фиксации увиденного. Ну я — журналист. Митя подскочил четыре раза, сидя в Фейсбуке, и сказал, что выезжаем из Москвы в субботу утром по Горьковскому шоссе и едем в район Петушков. Стало ясно, что Митя окончательно порвал с реальностью. В субботу утром по Горьковскому шоссе поедет только сумасшедший, страдающий редким заболеванием «люблю пробку часов на шесть, не меньше». Ну ладно. Теперь надо аккуратно сообщить мужу, что в субботу утром я поеду в Петушки, потому что там тот самый Шередарь. Муж посмотрел на меня с медицинским интересом и сказал: «Поехали». А также махнул рукой.
Поехали. Мой муж Лёша спелся с Алешковским, и всего часа через четыре мы гордо въехали в Балашиху, проехав по каким-то кошкиным тропам. Оставалось всего ничего, километров сто, и там наискосок еще. По дороге Митя выложил всё, что к тому времени знал о Шередаре. В рассказанное верилось с большим трудом.
Здесь будет центр реабилитации для детей, перенесших онкологические заболевания.
…На реке Шередарь, что во Владимирской области, в лесу вырос городок. Здесь будет центр реабилитации для детей, перенесших онкологические заболевания. Вообще-то центр уже есть, он почти построен, в обжитой части волонтёры уже несколько лет занимаются с детьми, но будет еще лучше — и всё это бесплатно. Фонд, где работает Митя Алешковский — Нужнапомощь.ру — собирает деньги для строительства специализированного медицинского центра в Шередаре, вот сейчас он едет посмотреть, на что потрачены деньги, и что построено.
Дом, где будет вся медицина, почти готов — там заканчивают внутреннюю отделку. Он стоит чуть на отшибе от других домов, и при этом он ближе всех к основной дороге, что удобно для «Скорой помощи», например. В этом доме детей будут регулярно осматривать медики, здесь лекарства для тех, кому это необходимо, и здесь же можно будет делать поддерживающую химеотерапию. В общем, главным в доме будет медицинская начинка, что дорого, скорее даже очень дорого. Фонд «НужнаПомощь» собрал для медицинского центра в Шередаре 849 тысяч рублей, а нужно на миллион рублей больше — смета 1853000. Вот на этом месте обращаюсь к дорогим читателям с просьбой о поддержке строительства медцентра.
В Шередаре нет никакого государственного участия — в основном всё построено на деньги Михаила Афанасьевича. Говорят, он своих 200 миллионов вложил.
— Михаил Афанасьевич Б…. — попыталась было я встрять в Митин возбужденный монолог.
— Ты будешь смеяться, но да! Михаил Афанасьевич, только не Булгаков, а Бондарев. Он основатель крупной сети школ иностранных языков ВКС. Что означает «Вперед к Самадхи». Самадхи — это в буддистской медитативной практике состояние, когда исчезает идея собственной индивидуальности, и возникает единство воспринимающего и воспринимаемого.
—Эээээ….?
— Сам не знаю, но когда будете здороваться, имей ввиду — он руки не подаёт, он обнимается.
Понятно. Чего ж тут непонятного. Кстати, приехали.
Лес. Поле. Расчищенная поляна. Напротив лошадки, дети с лошадками. На поляне стройка, она заканчивается. Много аккуратных деревянных домиков — не щитовых, настоящих. Дорогие домики-то. Огромная столовая, она же клуб — пока не будет достроен настоящий отдельный клуб. Пока кручу головой, на горизонте появляется парень. Модный такой, подтянутый. Подходит ближе — нет, не парень, взрослый мужчина. В ушах серёжки. Глаза хорошие, внимательные. Раскрыл руки — обниматься. А, здрасьте, Михаил Афанасьевич.
С ним как-то сразу легко. На всякий случай записываю в тетрадочку — «Самадхи», то есть надо бы об этом почитать на досуге, выяснить, как это состояние достигается. Тем временем слышу, как Михаил Афанасьевич говорит: «…сиблинги. Еще мы будем делать отдельную программу для сиблингов». Почему-то совершенно не стесняюсь спросить, что он имеет ввиду. «Это будет отдельная программа для братьев и сестер детей, которые заболели или умерли. Им тоже очень тяжело. Часто здоровый ребенок, видя, что в какой-то момент его жизни родители перестают обращать на него внимание и сосредотачиваются на другом ребенке, говорит маме, что тоже хочет заболеть, чтобы его тоже любили».
Кроме лечения, есть еще одна проблема, которой у нас совсем никто всерьёз не занимался — реабилитация
Когда Михаил начинает говорить о детях, что-то в его глазах меняется. Это довольно трудно описать, я такого не видела: он старается чуть отвернуться, почти неуловимо — неужели слезу отгоняет? Не может быть, он же давно с этим живёт и по своей воле. Долго работал в знаменитом фонде «Подари жизнь», обнаружил, что кроме лечения, есть еще одна проблема, которой у нас совсем никто всерьёз не занимался — реабилитация. Если ребёнок вылечился — всё, всем спасибо, иди домой. А в больнице ребёнок был долго изолирован — больше, чем в тюрьме, его берегли от инфекций, он не мог играть с другими детьми, и вот он вдруг выходит в чужой ему мир. Ему очень трудно — там, в больнице, осталась привычная жизнь и люди, и маленькие друзья, а еще он скорее всего пережил смерть друга. Часто у него есть так называемые сопутствующие заболевания — например, многие теряют зрение.
Михаил стал много ездить по миру и искать хорошие реабилитационные центры для детей, чтобы построить такой же в России. Он нашел такие центры в Венгрии и в Ирландии. Он увидел, как правильная недельная программа по реабилитации экономит полтора-два года жизни — детской жизни.
«По числу миллиардеров мы занимаем второе место в мире, а по детской реабилитации — одно из последних», говорит Михаил, человек состоятельный, но всё же не богатый по меркам списка Forbes.
— Государство помогает?
— Очень. Очень помогает тем, что не мешает.
Тем временем мы пришли в административный корпус, где сейчас случится что-то вроде вводной пресс-конференции Михаила. Пока рассаживаемся в зале, кручу головой, пытаясь в нее поместить увиденное. Мы в альпийском домике, такие бывают на хороших горнолыжных курортах, это обычно гостиница с 4-5 звездами. Красиво, модно, экологично. Не могу понять, как это устроено: я знаю про Михаила, что он умеет зарабатывать деньги, и деньги большие. Значит, умеет тратить и вкладывать. Дети, конечно, святое, но вот, чтобы отдать состояние и всё своё время…а как же… а где же…ну не блаженный же он…нет, не похож. Более того: я бы ему палец в рот не положила, как говорили пикейные жилеты Черноморска, ну ни за что. Вот с такими вот глазами.. а зубы-то ощущаются, да. Что-то тут не то. Или не так.
— Не так сели, — раздалось вдруг знакомое из прошлой жизни.
Это Михаил Афанасьевич снова переделывает мир и заведённый порядок вещей. Выходит из-за стола, где должны сидеть выступающие, садится в публику, и мгновенно образуется круг из стульев, и вот уже мы все сидим — журналисты, волонтеры, сотрудники — и просто беседуем про то, как здесь устроена жизнь. И как ее устроить дальше везде.
… Здесь сейчас проходят реабилитацию дети 7-13 лет. Главная цель — научить детей быть здоровыми после продолжительной болезни, заставить их поверить в то, что они уже справились с болезнью. Изменить отношение детей и их родных к проблеме. Здесь работают волонтеры со всей страны, и сейчас на 44 ребенка 56 волонтеров. Волонтеров тоже учат с нуля, берут не всех, обучение многоэтапное. Волонтер становится гражданином, который будет что-то менять в обществе. Стараются создавать команды по 5-6 человек, чтобы потом эта команда сама могла создавать реабилитационные центры: пойти в местный санаторий, договориться. Потом пойти к местному предпринимателю, договориться. Создать хотя бы маленький реабилитационный центр, человек на 10. Такие маленькие грибочки уже растут — в Брянске, Уфе, Новосибирске. Здесь этому учат. Учат как объяснять ребёнку, что он — победитель. Он может всё — раз уж он победил рак. Здесь впервые разрывают связь между матерью и ребенком, дают отдохнуть маме и возвращают ребенку детство. И победы. Для кого-то победа — погладить лошадь. Или дать лошади морковку. Или проскакать галопом.
Ну да, пошли уже смотреть на лошадь. На лошадей для начала. Вооооон там они пасутся, налево. А вот направо — городок. 13 гектаров. 26 домиков. Это всё — собственность благотворительного фонда «Шередарь». Не Мишина собственность. «Я вообще не специалист ни в чем, я организатор», говорит Михаил, и лица молодых сотрудников вдруг становятся лукавыми. Ога, не специалист — чайником прикидывается, и Михаил тоже вдруг на миг становится лукавым. Понятно — старая игра, шутка для своих.
— Моя цель — сделать так, чтобы здесь через сто лет всё работало. Без нас. На благотворительной основе. Бесплатно для детей и их родителей.
Он строит механизм на десятилетия и дальше. Он строит куранты повышенной точности. Он хочет контролировать будущее. Ох. В России. Ох три раза.
Концепция такая: когда здесь нет детей, домики сдаются на коммерческой основе, а все деньги зачисляются в Фонд и идут на реабилитацию. Здесь удобное место для конференций, корпоративных выездов, просто отдыха. Многие будут приезжать именно сюда, чтобы потом могли приезжать дети. В России десять тысяч детей в год нуждаются в реабилитации. У нас за год реабилитацию проходят 150 детей. Поэтому таких центров нужно много по стране. У нас тут всё на самообслуживании: есть свой цех по производству мебели и дверей. Своя пасека. Свои коровы. Лошади опять же…
Мой муж Лёша заводит с Михаилом разговор о себестоимости всего этого и про всякие сметы. Долго переспрашивает, отходит впечатленный. Говорит, что такой эффективности ни у кого нет. Здесь строят по уму и не воруют. Так, если коротко.
Но это та часть — совсем новенькая, с иголочки — которая сейчас достраивается. К Новому году всё будет. А рядом — старый санаторий, тоже Михаила. Старый «сталинский» добротный санаторий, отлично отреставрированный, с сохранением забавных гипсовых статуй пионеров и молодых матерей, ведущих здоровый образ жизни. Внезапно из-за очередной статуи выныривает нездешняя фигура. Ирландец Терри Дигнан, один из главных в мире экспертов по реабилитации детей. Именно он создал реабилитационный центр в Дублине — совместно с Полом Ньюманом, на секундочку. Самые голубые глаза Голливуда, «Кошка на раскалённой крыше», «Разорванный занавес», «Афера» и «Цвет денег». А теперь Терри Дигнан создаёт реабилитационный центр с Михаилом Бондаревым. Волонтеры смотрят на Терри примерно как на Мессию. Нет, Терри не говорит по-русски. Нет, это не проблема для волонтеров. Многие здесь по-английски говорят, а если нет — есть переводчики, тоже волонтеры, конечно.
С Терри очень интересно и просто говорить. О проблемах мужчины, чья женщина полностью погружена в умирающего, быть может, ребёнка. Про посттравматический синдром, который должны пережить дети — а он больше, чем у солдат, вернувшихся с войны. Да, а говорим мы за обедом, тут в столовой накрыт стол: салаты, закуски, сейчас горячее принесут, и вот супчики тут. Замечаю, что стол — вегетарианский. Да, тут многие веганы, и Михаил Афанасьевич, конечно. «И много лет — никакого спиртного», улыбается он. Под эти слова волонтеры вносят бутылки вина, много. Но это для гостей. А вот еще стол с колбасой, котлетами и ветчиной — нет проблем, если ты не веган, никто заставлять не будет.
— А теперь пойдем смотреть концерт. Нет, концерт не для вас — садитесь в зал (настоящий большой концертный зал), но в задние ряды. Нет, родителей здесь тоже нет. Это концерт детей и волонтёров — для детей и волонтеров.
Дети и волонтёры здесь две недели живут вместе, в одном домике. 5-6 детей и 7-8 волонтёров — это факультет, по принципу Хогвартса. У каждого факультета своё название, символика, традиции, цвета и всё такое — ну, вполне себе Гарри Поттер. На сцену выходит факультет — и выступает перед другими факультетами. Никаких соревнований и мест — все просто радуются друг другу.
Среди волонтеров выделялся статный парень, который явно прибыл сюда из какой-то совершенно другой жизни. Михаил заметил, что я изучаю его удивленно. «Это Юра, ювелир из Питера. Третий год сюда ездит волонтёром, учит детей делать колечки, им нравится». Юра явно был любимцем своего факультета.
«Я всё понял: невесту искать нужно здесь», — сказал холостой Митя Алешковский, наблюдая за девушками-волонтерами перед началом концерта. Возможно, он еще думал об этом в первые пять минут — девочки действительно очень хороши и талантливы, и возраст невестин, от 20 до 30. Но когда концерт начался, думать об этом он точно перестал, потому что дёргал меня за рукав и шептал в ухо: «Смотри! А вот сюда смотри! Нет, ты видела? Какой фантастический волонтерский менеджмент!». Ну да — школа Терри Дигнана.
Детки с волонтерами занимались на сцене тем, чем и положено заниматься на детском концерте: пели, танцевали, разыгрывали сценки. Костюмы, грим и всё такое. Но это же не совсем обычные детки. Вот вышел факультет — все нарядные, но в одинаковых косынках. Потому что одна девочка потеряла волосы во время болезни и еще не обросла, не будет же она одна в платочке? Значит, все в платочках. Все-все, и буйные кудряшки тому не помеха. А вот кто-то забыл слова — на сцене, под софитами, на глазах у сотни зрителей! — а это почти незаметно: тут же слова подхватывает волонтер, и как только солист вспоминает, или у него проходит ступор, тут же незаметно замолкает и дает возможность солисту насладиться заслуженной славой и бурными аплодисментами. А вот симпатичный мальчик, который поёт и танцует со всеми, он улыбается, а его рука всё время пытается нащупать и потрогать другую ручку, она у него высохла. И он явно до сих пор удивляется этому странному факту. Ему лет семь, и хорошо заметно, что высохшая ручка занимала всё его внимание — но ему дали понять, что эта его особенность не делает его изгоем. Он может стать звездой сцены, чего угодно звездой — и знаете, он поверил в это. И я верю. И верит весь зал. А вот девочка-медвежонок, к тому же в очень сильных очках — танцует со всеми не слишком уверенно, и как бы чуть-чуть во сне. Бедная девочка — подумалось было мне, но тут ей дали микрофон, и она запела. Тихий, но чистый, хрустальный голосок окреп ко второму куплету сложной незаезженной песенки так, как это бывает на очень профессиональных концертах. Счастливая девочка.
Кто выпустил бы их на сцену в других обстоятельствах? У нас таких зрелищ не любят.
Концерт закончился совместным хором, братанием и объятиями на фоне сменявших друг друга на большом экране фотографий из жизни детишек в Шередаре. Это был какой-то очень свой момент, не для посторонних глаз, и мы тихо вышли из зала. Всплакнуть во время представления хотелось много раз, но было как-то изнутри понятно, что нельзя показывать слезы никому, вдруг увидят дети. А потом, на улице, наступило вдруг то хрустальное чувство, как будто прорыдалась — и счастьице, как чистой тряпочкой внутри протерли, и было видно, что случилось это со всеми нами. И хорошо, и никто не стесняется сантиментов. Ну и поехали, пора домой, а то пока доедем…
Погодите, я мёду с собой дам, — сказал Михаил Афанасьевич и потянул едва подъёмные пакеты. Свой мёд в трехлитровых банках, свежий, тёмный, с этикеткой «Шередарь». Наверное, отличный — свой мы с мужем раздали по заключённым.
А писать этот текст мне совсем не хотелось. Невозможно потому что найти для всего этого слова. Понятно, что не передать ничем, и в кино «как на самом деле» на самом деле не снять. И тогда я пошла к Чулпан Хаматовой. И спросила её про Шередарь. И мы долго разговаривали — о Михаиле, о Фонде, о детках, о болезни, жизни и смерти. И что из этого долгого разговора я могу процитировать? Что Михаил хороший, а фонд «Шередарь» делает полезное дело, и что нужно таких больше, и что нужна реабилитация?
Да тут, наверно, и слов особо не нужно.
А вот с Михаилом Бондаревым хотелось бы поболтать лет через сто. А может, это как раз и было — через сто, просто я не запомнила прошлый раз. Значит, попробуем еще разок.
Ну а помочь детям, нуждающимся в реабилитации после тяжелых заболеваний, можно очень просто. В конце этого текста есть форма для пожертвования, каждый рубль будет пущен в дело, и за каждый рубль будет предоставлен отчет.
Всего, для помощи в строительстве реабилитационного центра этих рублей нужно 1 853 652.


Текст: Ольга Романова
Источник: ЭхоМосквы

Воспитание аминазином

К российским детям-сиротам применяются методы карательной психиатрии


Фото: ИТАР-ТАСС

1 февраля 2013 года и на Совете ООН прозвучал доклад Хуана Э. Мендеса «О пытках и других видах бесчеловечного наказания». Назначение сильных психотропов людям, не нуждающимся в лечении, с целью подавления их воли приравнивается в докладе к пыткам».

Аминазин — сильнейший нейролептик, который наряду с препаратом «галоперидол» применялся еще во времена СССР для усмирения диссидентов. От аминазина в первые дни его приема может развиться нейролептический синдром — состояние, когда человек становится абсолютно безразличен ко всему, появляется сонливость, повышенная утомляемость, депрессия. Инъекции препарата очень болезненны. Одно из тяжелейших последствий — непрекращающийся тремор, а также расслабление или сковывание мышц тела, которые человек не может контролировать. Аминазин вносит дисбаланс во все системы организма, последствия его приема могут не исчезать годами.

21 января 15-летнего Толика Алексеева, воспитанника печорской школы-интерната, поместили в Псковскую областную психиатрическую больницу. Толик повздорил с воспитателем и ушел на полночи из интерната. «Лечить» Толика от подросткового своенравия было решено как буйного психа.

24 января, когда Толику уже третий день вовсю кололи аминазин, в Женеве, на конференции по правам ребенка, был зачитан доклад, который по запросу ООН был подготовлен Гражданской комиссией по правам человека России. Доклад назывался «Карательная психиатрия в отношении детей-сирот России».

О том, что судьба Толика будет интересовать мировое сообщество, он, естественно, не знал. До 13 лет его судьбой хоть как-то интересовалась его тетка, которая, не удовлетворившись тем, что Толик упорно не поддавался православному воспитанию по жестким канонам, — сдала его в интернат. А потом у него в мобильном появился телефон Андрея Румянцева — сценариста фильма «Каникулы строгого режима», в котором Толик несколько лет назад снимался в массовке. Толик иногда звонил Румянцеву, это был единственный взрослый человек, который интересовался его судьбой.

О том, что в России уже много лет такие меры «воспитания» применяют к сиротам в российских детских домах, Толик и Румянцев не подозревали.

Из доклада «Карательная психиатрия в отношении детей-сирот»

«В 2009 году несколько сирот из города Кимовск Тульской области сбежали из детского дома к местному священнику. Они рассказали, что их отправляли в психиатрический стационар по объяснению преподавателей «за непослушание и в назидание другим». Экспертное заключение, проведенное в центре судебной психиатрии имени Сербского, показало, что они были «психически здоровы».

В 2010 году 20 из 72 детей-сирот из детского дома Комсомольска-на-Амуре были помещены в психиатрический стационар, где их подвергали лечению нейролептиками. Прокуратура города обнаружила, что все дети были помещены в стационар для лечения «эмоциональных расстройств» без обследования комиссией врачей-психиатров или судебного решения. Дети рассказали, что их предупреждали, что за плохое поведение их отправят в сумасшедший дом.

В селе Софьино Московской области психиатрической госпитализации и лечению в 2008—2011 годах подвергались 23 из 46 воспитанников, проживающих в местном детдоме.

В марте 2011 года Уполномоченная по правам ребенка Санкт-Петербурга Светлана Агапитова сообщила о принудительной госпитализации четверых детей-сирот из детского дома № 19 в наказание за непослушание. Медицинские карты детей не содержали записей об этих госпитализациях».

Характерно, что ни одно из этих дел не дошло до суда и реальных приговоров. Все ограничивалось прокурорскими проверками.

Теперь представьте: ваш ребенок, психанув по поводу нудных родительских нотаций, хлопает дверью и уходит из дому. Возвращается поздно, да еще назло вам, отключив мобильный. Вам придет в голову его лечить? Вам придет в голову вообще тащить его к психиатру, если он огрызается и, страшно представить, сопротивляется родительскому авторитету?

В российской педагогической практике, применяемой в детских домах, метод психиатрического устрашения пользуется уже десятки лет неизменным спросом. Напичканный аминазином ребенок быстро становится вялым и равнодушным, а после отмены препаратов, пережив весь этот кошмар, еще и запуганным и покорным.

Как это делается

Татьяна Мальчикова, президент Гражданской комиссии по правам человека (комиссия занимается в основном нарушениями прав граждан в области психиатрии), рассказала, почему, по ее мнению, эта система так живуча в России.

— Системе выгодно повесить на ребенка-сироту психиатрический диагноз по двум причинам.

Во-первых, ребенка с психиатрическим диагнозом, а ставится он почти всегда после однократного (!) попадания в психбольницу либо при поступлении в детдом, по принятой схеме отправляют в коррекционный интернат. После обучения в коррекционном интернате его автоматом переводят в ПНИ — психоневрологический интернат, где он и будет жить всю оставшуюся жизнь в окружении людей с реальными психическими проблемами. Этому ребенку уже не надо выделять квартиру. Он будет гнить на государственном обеспечении до конца своих дней.

Во-вторых. Директора детских домов и интернатов часто заинтересованы в том, чтобы поставить ребенку психиатрический диагноз. Если у него есть диагноз, то директор умывает руки. И если такой ребенок нахулиганит или сбежит, то все можно будет списать не на свою педагогическую профнепригодность, а на болезнь ребенка. И любому проверяющему можно будет сунуть его медицинскую карту с аргументом: «Что вы хотите, он же псих!» И значит, любая прокурорская проверка зайдет в тупик, потому что доказать, что ребенка отправили в психушку за непослушание, — практически невозможно, у него просто, по версии лечащего врача, обострилось психическое состояние, — говорит Татьяна Мальчикова.

По некоторым данным, половине всех детей-сирот, живущих в госучреждениях, ставится психиатрический диагноз.

Как это делается? С легкостью необыкновенной. Ребенка, попадающего в детский дом, тестирует медико-психологическая комиссия. Поточным методом, на каждого по полчаса. Очевидно, что туда крайне редко попадают дети из благополучных семей. Либо из дома ребенка, где редко занимаются полноценным развитием (это просто невозможно), либо из асоциальной среды, где он рос среди пьющих и опустившихся людей. Такой ребенок, представ перед комиссией, вряд ли будет демонстрировать общительность, сообразительность и быструю реакцию. Он почти наверняка не пройдет предлагаемые тесты и диагноз «олигофрен» или «синдром алкогольного плода» ему обеспечен. Как и пожизненная перспектива превратиться в «овощ» в ПНИ.

На самом деле, во всем мире тесты, определяющие только актуальный уровень развития ребенка, признаны несостоятельными. Уровень знаний у таких детей действительно бывает очень низким, но этот уровень — следствие жизни в неблагоприятной среде, а не реальные показатели интеллекта. Еще реже условная «тупость» и заторможенность — показатель психического расстройства. Поэтому везде, кроме России, используют тесты, позволяющие определить интеллектуальный потенциал ребенка, а не его текущее состояние.

Как только эти дети попадают в семью или к нормальному педагогу, они начинают активно развиваться и успешно учиться. Но стране значительно проще заклеймить ребенка диагнозом, чтобы не озадачиваться социальной ответственностью перед ним.

Тема карательной психиатрии в детских домах крайне редко оказывалась в центре общественного внимания — несколько публикаций в СМИ за последние годы. Не потому, что она не актуальна, — потому, что вырваться из интерната и связаться с правозащитниками удавалось единицам детей.

В 2010 году эксперты и правозащитники пытались достучаться до власти. На общественных слушаниях «Психиатрия в детских домах и психоневрологических диспансерах» выступали выпускники детских домов и интернатов, проживающие на тот момент в ПНИ. Дети рассказали, что у них отбирают три четверти пенсии, паспорта. Они не могут устроиться на работу или учебу, даже выйти за пределы интерната — проблема. Их часто заставляют делать грязную работу за персонал, а если они возражают, грозят «заколоть» психотропными препаратами или отправить в психушку.

Через несколько месяцев, в том же 2010 году, в Думу был отправлен проект Системы общественного контроля за обеспечением прав детей в стационарных учреждениях. Туда была включена дополнительная законодательная рекомендация помещения детей в психиатрические лечебницы. Татьяна Мальчикова расскажет, что этими предложениями очень заинтересовалась депутат от «Справедливой России» Москалькова, она же отправила их в Институт государства и права РАН, Минздравсоцразвития и минздрав Московской области с просьбой дать предложениям экспертную оценку. В ответ все три адресата прислали крайне скептические ответы, объединенные общим посылом: «Вы что, реально думаете, что можно внести поправки в несколько законов сразу?»

На этом дело закончилось. А между тем в программе были пункты, которые могли бы препятствовать психиатрическому беспределу. В частности, предлагалось закрепить законодательно обязанность органов опеки и попечительства брать под контроль каждый случай постановки воспитанников детдомов на психиатрический учет; создать межведомственную комиссию, которая могла бы в любое время посещать детские дома и ПНИ; внедрить в практику реабилитацию детей с психическими отклонениями с помощью альтернативных программ без использования психотропных препаратов. При этом, пока ребенок не пройдет эту реабилитационную программу у квалифицированного специалиста, не направлять его в психушку.

И самое главное. Эксперты предлагали создать в каждом субъекте Федерации альтернативную медико-психолого-педагогическую комиссию, куда могли бы обращаться дети-сироты, несогласные с поставленными им диагнозами, с госпитализацией, с направлением в ПНИ.

За четыре года не удалось пробить ничего, что защитило бы детей-сирот. (Закон Димы Яковлева и свежепринятый Думой запрет на усыновление российских детей в страны с разрешенными однополыми браками в расчет не брать.)

Единственное колыхание власти обнаружилось в мае прошлого года, когда вице-премьер Ольга Голодец посмотрела фильм «Мама, я убью тебя» режиссера Елены Погребижской. Этот фильм Елена Погребижская снимала четыре года в Колычевской спецшколе-интернате для детей с ограниченными возможностями, с диагнозом «олигофрения в стадии дебильности». Выяснилось, что и там совсем не дебильных детей отправляли «подлечиться» в психиатрические больницы. Голодец так впечатлилась увиденным, что приказала профильным министрам посмотреть фильм: «Кино посмотрите в обязательном порядке. Или закачайте в айпады. Это Средневековье — отправлять детей в наказание в психиатрические больницы».

А дети после того, как фильм посмотрел директор интерната, стали звонить Елене и рассказали, что интернат замучили комиссии, воспитатели отобрали у воспитанников дорогие подарки и косметику, некоторые дареные вещи вообще сожгли. Погребижской один мальчик прямо сказал по телефону: «Ты все-таки сюда не приезжай, нам тут воспитатели говорят, что вы сняли фильм про то, какие дети плохие, и из-за этого нас всех мучают…» Тогда же Голодец обещала установить жесточайший контроль за помещением ребенка в любое психиатрическое заведение.

Толик и лечение

С контролем пока удалось не очень. Толик Алексеев — тому свидетель. Если бы Румянцев не устроил скандал, не поднял псковского Уполномоченного по правам ребенка Шмакова, а после того, как поговорил с Толиком по телефону, окончательно не осатанел, — не было бы прокурорской проверки в интернате. И Толику весь положенный срок кололи бы аминазин, а не отменили по-быстрому, решив не связываться с дотошным Румянцевым. Тогда, в конце января, он узнал, что согласие на госпитализацию Толик подписал под давлением педагогов. Румянцев еще дозвонился до врача псковской детской поликлиники Ирины Михальченко, которая освидетельствовала Толика. Та в телефонном разговоре нехотя признала, что мальчик не станет умнее или лучше себя вести, если его месяц колоть в больнице сильнодействующими психотропными препаратами.

А лечили Толика, как узнал Румянцев, от «синдрома бродяжничества» (этот «диагноз» был записан в его медкарте). За расшифровкой Румянцев обратился к клиническому психологу. Выяснилось, что «синдром бродяжничества» не упомянут и не описан в МКБ-10 (Международной классификации болезней 10-го пересмотра), которая обычно используется российскими психиатрами для постановки диагноза. Не описан он и в DMS-4 (диагностическом руководстве по психическим заболеваниям), который используют западные психиатры. Как симптом бродяжничество может входить в ряд психопатологических синдромов, но само по себе не является достаточным для постановки диагноза.

Румянцев позвонил и в местную полицию и узнал, что на учете как беглец Толик не состоял. Это и в самом деле была правда, что он один раз ушел из интерната. Еще Румянцев скажет: «Я знаю Толика несколько лет, это абсолютно нормальный подросток. Да — вспыльчивый, видимо, неуравновешенный, но, если он нахамил, это не значит, что его нужно лечить. Я однажды приехал к нему с посылкой и слышал, как воспитатель, не стесняясь меня, орет на детей матом. Это нормально?!»

Спустя неделю после того, как в Женеве слушали доклад о карательной психиатрии в отношении детей-сирот, в Россию были направлены рекомендации Комитета ООН по правам ребенка с требованием «немедленно прекратить практику помещения детей в психиатрические пансионаты в качестве наказания, остановить практику необоснованной диагностики, прекратить практику объявления детей необучаемыми».

На сайте российского Уполномоченного по правам ребенка Павла Астахова об этом не было ни слова. Зато появилось видеоинтервью для телеканала «Вести-24», в котором детский омбудсмен рассказал о том, что Комитет ООН по правам ребенка одобрил проводимую в России работу по защите детей.

P.S. Я попросила Румянцева узнать у Толика, готов ли он встретиться и рассказать о своей истории. Румянцев позвонил через день, Толик уже вернулся в интернат: «Вы знаете, вчера, когда я спросил его об этом, он согласился, а сегодня я долго не мог до него дозвониться, а когда дозвонился, услышал, что он ни с кем не хочет разговаривать».


Источник: Жертвоприношение

Стать нашим сторонником и подписаться на важные события на нашем сайте: russiaforall.ru
Записывайтесь в наше сообщество: russiaforall
Подписывайтесь в Фэйсбук
Добавляйтесь ВКонтакте

С политзаключённым-"психом" можно было делать, что угодно

Вячеслав Владимирович Игрунов - российский политический деятель, участник диссидентского движения. Депутат Государственной думы I-III созывов. Один из создателей политической партии «Яблоко».
Подвергался в 70-е годы уголовному преследованию по обвинению «в хранении, изготовлении и распространении клеветнических материалов о советском общественном и государственном строе». Позже подвергся принудительному психиатрическому лечению.
В связи с недавним приговором «болотному» узнику Михаилу Косенко, наш корреспондент Роман Зайцев задал В.В. Игрунову следующие вопросы:

- Приговор М. Косенко позволяет говорить о возвращении уголовно-исполнительной системы в России к практике карательной психиатрии. А был ли перерыв? Когда по-Вашему эта практика завершилась?
- Каковы основные черты карательной психиатрии советского периода и как можно прогнозировать её реанимацию сейчас: в каких случаях и против кого может использоваться?
- Каковы основные опасности, которым подвергается осужденный на принудительное "психиатрическое лечение"?
- Существуют ли законодательные ограничения, международные обязательства нашей страны, которые бы позволили пресечь подобную практику?



Видео: Роман Зайцев

Записывайтесь в наше сообщество: russiaforall
Подписывайтесь в Фэйсбук
Добавляйтесь ВКонтакте
Наш сайт: russiaforall.ru

Кто отвечает за «лечение» иконами?

Нынешним летом Кинешемскую епархию «посетил чудотворный мироточивый образ царя Николая», как сообщили его восторженные почитатели. С 3 по 19 августа он выставлялся в различных храмах региона, после чего «отбыл» на Афон.

Указанный сайт цитирует слова пресс-релиза устроителей мероприятия о том, что «очень многие православные верующие, которые прикоснулись к иконе, смогли лично наблюдать чудо её мироточения: струи святого мира истекали из уст Государя, с державы и со скипетра, с благословляющих десниц Иова Многострадального и Св. Николая Чудотворца на клеймах иконы, проявлялись капли мира на внешней стороне стекла киота иконы».

В текущем году икона царя Николая уже выставлялась в одном из храмов Ивановской области, после чего «поступили обращения жителей со свидетельствами о происшедших с ними исцелениях от онкологических заболеваний после молитв у чудотворного мироточивого образа царя Николая».


Государство больше не будет тратить денег на онкологию?

Действительно, зачем, если больные исцеляются, едва прикоснувшись к «мироточивой» иконе государя-императора? Ныне государство экономит на всём, что связано с жизнью и здоровьем людей. С 2016 года упраздняют столь разрекламированный прежде, как пример неусыпной «заботы партии и правительства о народе», материнский капитал. Вероятно, в скором времени и медицина совсем уйдёт из сферы государственного финансирования.

В конце концов, пресловутая «симфония власти» требует строгого разделения «поляны» между государством и церковью. И коль скоро в РПЦ есть такие знатоки чудотворения, которые, в отличие от самой современной медицины, сулят полное исцеление от рака, то нужна ли вообще госбюджетная медицина легковерному «православному большинству» населения РФ?


А патент на лечение иконами и мощами у церкви есть?

Фактически, нам объявлено об открытии и внедрении нового метода лечения онкологических заболеваний. В таком случае, он должен был бы получить соответствующее государственное свидетельство, как любой новый метод лечения и лекарственный препарат. Однако вряд ли церковь подаст соответствующее заявление, подкреплённое экспериментальными доказательствами «чудотворения».

Во-первых, религиозные организации в РФ каким-то загадочным образом освобождены от обязательств перед обществом и государством в тех случаях, когда они занимаются той же деятельностью, что и светские организации: образованием, торговлей, а теперь ещё и целительством. Освобождены от необходимости регистрировать свою деятельность и платить установленные налоги. Как известно любому юристу, такого рода «оффшор» открывает широкое поле для мошенничества, сокрытия и отмывания доходов.

Во-вторых, церковь никогда не могла и не сможет предъявить доказательств «чудес», если применить к ним те критерии, которые требуются для патентования нового медицинского средства. Где фамилии исцелившихся от рака, вместе с подтверждениями их прежнего диагноза и нынешнего состояния здоровья? Это главное, что, по справедливости, должен требовать закон от желающих объявить о подобном «чуде». По справедливости, но, увы, не по нынешнему российскому праву...

Какие ещё доказательства могут быть у церкви? Свидетельства очевидцев, «видевших» «мироточение»? Однако, опять же, любому юристу известно, что человек часто видит не то, что есть на самом деле. Поэтому «показания очевидцев» никогда не имеют решающего значения для суда (нормального). Требуются материальные доказательства факта.

Вряд ли кому-то (кроме, быть может, маленьких детей) придёт в голову верить в истинность тех фокусов, которые демонстрируют иллюзионисты на сцене. Но иллюзионисты хотя бы честно признают, что их фокусы — просто «ловкость рук». Инициаторы «мироточения» такой откровенностью редко отличаются. Разве только если их не разоблачат, как это иногда делали императоры Пётр Великий и Николай Павлович...

Не будем забывать, что бремя предъявления доказательств лежит не на том, кто отрицает «чудо», а именно на том, кто о нём заявляет.


Фабрика лжи

Покойный митрополит Нижегородский и Арзамасский Николай (Кутепов) (1924-2001) в интервью газете «НГ-Религии» (25 апреля 2001 г.) так отзывался о большинстве случаев «мироточения» (хотя понятно, что по долгу службы, он не отрицал принципиальной возможности подобного «чуда»): «Когда тут один батюшка пожелал привезти икону, которая мироточит, я сказал: «Пусть она мироточит там, где она мироточит». Почему? Есть такой журнал «Наука и жизнь», там в 1976 году было сказано, что выработана техника, которая позволяет доскам и чему-то подобному испускать всевозможные штуки. У меня ничего не мироточит.

Если мы хотим из пальца что-то высосать, то высосем. Должна существовать определённая комиссия, которая должна изучать подобные вещи. А это всё пущено на самотёк, спустя рукава. Объявили о мироточении, и все молчат. Есть у нас приход в Богородском районе. Вдруг подняли шум-гам: 68 икон замироточило! Я за голову взялся. Ребята, надо же какую-то совесть иметь! Быстро создали комиссию. Все иконы протёрли. Храм опечатали и закрыли. Неделю стояло. Хоть бы одна капелька появилась. Так что я к этому отношусь с определённой настороженностью».

С момента публикации этого интервью прошло больше 12 лет, но порядка у церкви в деле верификации «чудес» не прибавилось. Наоборот, сообщения в СМИ о «творимых святынями чудесах» всё учащаются, особенно в последние два года. И никогда они не подкрепляются достоверными фактами. Это всегда голословные утверждения, которые потребителям информации советуют принимать на веру. Закон не требует в таких случаях обязательной публикации документированных свидетельств «чуда». Свобода печати, конечно, но...


Социальная опасность массового суеверия

Когда автор обсуждал описанное выше событие в соцсетях, то встретил возражения, что никакого мошенничества в действиях устроителей поездок «мироточивых» икон нету. Во-первых, за поцелуй иконы денег у прихожан не берут. Это их личное дело — верить и добровольно оставлять деньги на храм (платить за свечку). Во-вторых, устроители такого показа не обещают обязательного лечебного эффекта от поклонения. Поэтому, мол, неправомерно приравнивать это к медицинской деятельности.

Что же, возражающий, возможно, прав с формальной, юридической точки зрения. Но именно, что с формальной, то есть — с позиции буквы существующего российского закона. А этот закон, как мы нередко убеждаемся в последнее время, мало отвечает понятию справедливости в общественном правосознании.

Но есть другая сторона подобных действий. Она почему-то пребывает в тени, но от этого не становится менее опасной. Массовые скопления людей в местах поклонения святыням требуют повышенно строгих мер профилактики заразных заболеваний. Однако не припомню случая, чтобы наш сверхбдительный главсанврач Г. Онищенко потребовал от церкви соблюдения соответствующих норм при выставлении тех или иных святынь. Многим покажется кощунственной сама идея дезинфекции иконы после каждого поцелуя. «Сила Божия оградит нас от всякой телесной заразы!» — считают они. Возможно, что с толпой, настроенной подобным образом, лучше и не связываться.

Тем не менее, все эти участившиеся в последнее время демонстрации частичек мощей и тому подобного, на фоне резко ухудшающейся эпидемиологической ситуации (кстати, нет ли прямой связи между этими фактами?), явно требуют соблюдения повышенных мер санитарной безопасности. Короче говоря, почему за архаику религиозного обряда, игнорирующую знание о микробах, должны платить безопасностью своего здоровья все граждане государства?

Далее, вряд ли верно, что фальсификация «мироточения» не является мошенничеством. Ведь она предпринимается именно для повышения извлечения дохода, хотя и косвенным образом. Суеверный ажиотаж всегда возбуждается для привлечения толп паломников, то есть — потенциальных покупателей культовых товаров и услуг. Это явно недобросовестный приём коммерции. К сожалению, он в таком качестве не фигурирует в законе, ибо российский закон не признаёт, что религиозные организации, как и многие другие, самым вульгарным образом торгуют своей продукцией, причём не столько «духовной», сколько вполне материальной.

В последнее время начальственные лица часто заводят разговор о «духовной безопасности» государства. При этом главной её «скрепой» объявлено и законодательно закреплено «чувство верующих». Почему-то научное знание, образованность и здравый смысл не обладают сравнимой с «чувством верующих» ценностью в глазах власть предержащих. А ведь распространение непроверенных слухов о неестественном событии, преследующее цель укрепления дремучих суеверий, является посягательством и на здравый смысл, и на образование, и на действительное духовное здоровье граждан. Закон должен предусматривать строжайшую ответственность за подобное оскорбление разума и подрыв рациональных основ общественного бытия... Хотя, что-то я размечтался.


Опора на дремучесть — политика Московской патриархии

Любопытна предыстория выставления «чудотворной» иконы царя-неудачника. Как сообщает её анонимный апологет в Фейсбуке, 3 июня с. г. член экспертного совета Госдумы по работе с общественными и религиозными организациями Николай Калякин и советник первоиерарха Русской православной церкви заграницей (РПЦЗ), начальник «войсковой православной миссии» Игорь Смыков доставили икону в Алексеевский женский монастырь в Угличе. Икона перед этим получила благословение епископа Рыбинского и Угличского Вениамина.

С 16 июня по 3 июля икону провезли по приходам Белорусского экзархата РПЦ. Организаторами поездки выступили общественная организация «Православная миссия по возрождению духовных ценностей русского народа» и паломническая служба «Иоаннов родник». После этого икона «побывала» на ежегодном (в память расстрела Николая II) праздновании «царских дней» на Урале, где её благословил митрополит Екатеринбургский и Верхотурский Кирилл. Ну, а в августе, как уже говорилось, «мироточивую» икону возили по весям Ивановской области.

Информация почерпнута из блога активистов этих поездок. Знаменательный факт: на официальных сайтах Московской патриархии, Белорусского экзархата, Екатеринбургской и Ивановской митрополий не обнаружилось никаких следов «визита чудотворной иконы»!

Можно сказать, что руководство РПЦ проявляет осторожность. Однако это обычный порядок деятельности патриархии в связи с появлением слухов о любом новом «чуде». И он не мешает высокопоставленным агентам этой организации на местах поддерживать и «благословлять» различные акции такого рода, не слишком озабочиваясь выяснением достоверности событий, положивших им начало.

То, о чём говорил покойный митрополит Николай (Кутепов), всё сильнее расцветает в деятельности РПЦ. Больше «чудес», больше непроверенной мистики, больше невероятного — так она «воцерковляет» свою паству. Вера, культивируемая РПЦ, действительно, несовместима не только с любым логическим познанием Высшего Начала, но и с человеколюбием и с нравственностью, основанной, прежде всего, на правде.

Сомнительно, чтобы в нынешней РПЦ могли уцелеть такие священники, как Павел Флоренский и Сергий Булгаков. Тлеющие остатки мысли, человечности и нравственного чувства жёсткой метлой патриархии выметаются прочь за пределы церковной ограды и за пределы земной жизни вообще. Тёмной толпой, погрязшей в дремучих суевериях, легче управлять и помыкать, делать её агрессивно-послушным орудием в политической борьбе за власть, влияние и большие деньги...

Текст: Ярослав Бутаков


Записывайтесь в наше сообщество: russiaforall
Подписывайтесь в Фэйсбук
Добавляйтесь ВКонтакте
Наш сайт: russiaforall.ru